Песня знаком зимы станет новый год текст

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)

Тексты подготовлены путЈм сверки и вычитки электронных .. Как стремительна осень в этот год, в этот год путешествий. Я хочу переждать, перегнать, пережить это время, Новый взгляд за окно, опуская Рыбы зимой живут. .. белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен. Веселые новогодние песни переделки для школьников. Забавные Что к нам в двери стучит Новый год?! И не наша Надежда — не станет невзгод, Унесутся Тот, что с детства нам знаком! переделка песни «Такая зима». Застольные песни в Новый год Автор текста (слова) - Энтин Ю., композитор (музыка) - Гладков Г. . Добрым знаком зимы. Станет Новый год.

Выезжаешь с Казанской на колесах, а полозья в телегу клади. С Казанской тепло морозу не указ. Была в народе и такая примета: Коли на Казанскую небо заплачет, то следом за дождем и зима придет. Коли на Якова крупица мелкий град пойдет, то с Матрены 22 ноября зима станет на ноги.

Начало зимних девичьих посиделок. Природа плачет дождем или снегом. Поминают умерших друзей и родственников. Если в этот день наступает оттепель, то зима будет мокрой и теплой. Если на Дмитриев день снег, то и Пасха будет со снегом. Если на Дмитрия снег лежит, то весна будет поздняя. После Дмитрия Солунского свадьбы в деревнях практически не справляются, обычно перерыв до зимнего мясоеда.

Канун дня святой Параскевы. В этот день было принято давать обет: Именно ей девушки задавали в своих молитвах вопрос, как выйти замуж, чтобы жить счастливо, и просили помочь этом деле: Также Параскеве молились о домашнем благополучии и защите от болезней. Кормили пастухов по дворам: На Зиновия — синичкин праздник. Невелика птичка-синичка, а и та свой праздник помнит. Немного зинька ест-пьет, а весело живет. Слетаются пернатые гости зимы: Внатруску вроде бы и много его нападало, а чуть полежал — изник, выветрился.

Для зайца это прямо беда. Он уже переоделся в белую шубку, на черной тропе его видать издалека, маячит мишенью.

В тихом лесу нет-нет да раздастся стрекот сороки: Средь раздетых деревьев далеко раздается дробь дятла. День Спиридона и Никодима. Не накормит земля — накормит вода. Вода — не нива, не пашешь, не сеешь, а сыт бываешь. День Космы и Дамиана, Кузьминки. Кузьминки — встреча зимы.

Не заковать реку зиме без Кузьмы-Демьяна. Отходят в прошлое предзимние деньки. Во всем величии выказы вает свое господство чародейка-зима. Столбик термометра не прыгает ночью вниз, днем вверх. Минус 20, минус 16 градусов — его постоянная отметка, невзирая на время суток. Метет, а санкам пока ходу. Демьянов путь — не путь, а только зимы перепутье. К тому же в ближайшие дни больших морозов не предвидится и даже отпустить. Коли Кузьма-Демьян закует, то Михайло 21 ноября раскует.

Кузьминки славились петушиными именинами: Девушки сообща устраивали пир-беседу. Для этого каждая приносила по кочету — по петуху. На пированье приглашались те из молодцев, которые по сердцу. Но вот праздник прошел, пора за дело приниматься. Работа идет споро, цеп кого хочешь нагреет, научит и разеватого двигаться. Хорошо, коли хлебушек уродился: Левитан Исаак Ильич — Анна без снега — не жди хлеба. Анна холодная — осень голодная. Призрачны околицы в этот день. По-за порогу крутит, мутит, беспутит.

Светец, крепко держи лучину, чтобы ни нагаринки из избы не утянула нечистая сила.

Новогодние песни

К этому дню обычно заканчивали уборку редьки. Пруды и мелкие реки под ледяным панцирем. Гаснет солнышко, воют свежие ветры, подмораживая стылую землю. Где снег, там и след. Мелкие стежочки, нарыск, хитроумные скидки понятны следопытам, как своеобразные автографы птиц и зверей.

Посвященному они расскажут о дневном и ночном быте обитателей наших просторов, о происшествиях, случившихся. Федот — лед на лед ведет. Но Михайлов день известен больше оттепелями, чем лютью.

Михайловские оттепели, михайловские грязи: Если Михайло Демьянов путь порушит, не жди пути до зимнего Николы 19 декабря. Коли на Михайлов день иней, ожидай больших снегов, а коли день зачнется туманом, ростепели. С Михайлова дня зима морозы кует, земля мерзнет.

Утрами по оврагам и лощинам туманы. Настоящая стужа устанавливается с 22 ноября. С зимних Матрен зима встает на ноги, налетают морозцы. С Матрены Зимней зима на ноги встает, и морозы прилетают от железных гор.

Кузнецов, Сергей Борисович — Википедия

С Ераста жди ледяного наста. Ераст на все горазд: Со Студита станет холодно и сердито. Федоровы ветры голодным волком воют. Если двадцать пятого дождь или снег — по стародавним приметам, быть оттепелям до Введенья 4 декабря.

Следующие браки заключались только с окончанием зимы — на Масленицу либо на Красную горку. Об эту пору растительная жизнь замирает. На Златоуста всякая зябь останавливается в росте. Если на Филиппа с утра иней, то на будущий год будет большой урожай овса, а если на Филиппа дождь, то большой урожай пшеницы. Если в этот день ворона каркает, то быть оттепели. Облачное небо на Филиппа или снег, то май будет ненастный.

Считалось, если Филипповки проходят без инея и с хорошим днем, то в будущем году хорошего урожая ждать не приходилось. С этого дня начинался Рождественский пост. В деревнях в этот день принято выносить в свой двор еду для домового, для того, что он охранял скотины для того, чтобы скотина водилась. Гурьян на пегой кобыле грязь, снег.

И уж коли лежит на Гурьяна снег, так лежать ему до половодья. Вот вроде бы и установилась зима, но возьмет, злодейка, и запотеет, нет-нет да отдаст теплом с мокротой. На Матвея зима потеет. Но в каком бы разладе она ни была с календарем, а ноябрь замыкает осень. Вплотную подступили метели, стужи, лютые денечки. Каков Григорий — такова и зима. Природа в ноябре Пластов Аркадий Александрович — Небо нередко закрыто тяжелыми облаками.

Идет снег пополам с дождем. Появляются ледяные закраины у берегов озер, прудов и на реках — в тихих заводях. Ноябрь — последний месяц живой воды. Вся она покрылась синеватым прозрачным ледком.

Запорхали над ним робкие снежинки и покрыли его белым покрывалом. Ветви деревьев потемнели, нахмурились. Побурел и высох палый лист. Подует ветер, и не услышишь привычного шепота листьев в лесу. Только на дубах еще шелестит уцелевшая пож ухлая листва. Ее сдует лишь снежная буря. И хотя лес сейчас не в чарующей красе, все же он и в предзимье радует глаз. Трепещут на липах длинные крылышки-прицветники. Они помогают улетать подальше от родного дерева яйцевидно-округлым семенам.

А темно-фиолетовые сережки орешника уже набухли — ждут ранней весны, чтобы зацвести и дать жизнь новому поколению. Ветви деревьев усыпаны почками. Так лес готовится к первому весеннему теплу. Еще в летнюю пору на деревьях заклады вались зимующие почки. В каждой из них в зародышевом состоянии находятся будущие стебель, листья, цветки. Даже в лютые морозы в почках протекает жизнь.

Черные блестящие плоды на кустах терна после морозов потеряли кислый вкус и терпкость. Под лесными яблонями-кислицами можно найти плоды, сохранившие свою свежесть. Ярко-красные ягоды красуются на безлиственных деревьях рябины, сладкого боярышника и кислого барбариса. Красива природа на исходе осени! Все чаще и чаще плывут низкие, сырые облака. А музыка -- в них упрется.

Кузнецов, Сергей Борисович

И музыка умрет в них, захватанная руками. Так, значит, слепым -- проще Слепой идет через площадь. Здесь в листьях осень, стук тепла, плеск веток, дрожь сквозь день, сквозь воздух, завернутые листьями тела птиц горячи.

Рассвет не портит чужую смерть, ее слова, тот длинный лик, песок великих рек, ты говоришь, да осень. Ночь приходит, повертывая их наискосок к деревьям осени, их гнездам, мокрым лонам, траве. Здесь дождь, здесь ночь. Рассвет приходит с грунтовых аэродромов минувших лет в Якутии. Тех лет повернут лик, да дважды дрожь до смерти твоих друзей, твоих друзей, из гнезд негромко выпавших, их дрожь.

Вот на рассвете здесь также дождь, ты тронешь ствол, здесь гнет. Ох, гнезда, гнезда, гнезда. Стук умерших о теплую траву, тебя здесь больше. В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем теперь в тайге один вот след. О, гнезда, гнезда черные умерших! Гнезда без птиц, гнезда в последний раз так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше. Вот впереди, смотри, все меньше. Осенний свет свивает эти гнезда. В последний раз шагнешь на задрожавший мост. Смотри, кругом стволы, ступай, пока не поздно услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд.

Ну, Бог с тобой, нескромное мученье. Так вот они как выглядят, увы, любимые столетия мишени. Ну что ж, стреляй по перемене мест, и салютуй реальностям небурным, хотя бы это просто переезд от сумрака Москвы до Петербурга.

Стреляй по жизни, равная судьба, о, даже приблизительно не целься. Вся жизнь моя -- неловкая стрельба по образам политики и секса. Теперь я уезжаю из Москвы, с пустым кафе расплачиваюсь щедро. А впрочем, не подумаете. Зачем кружил вам облик мой случайный? Но одиноких странствований свет тем легче, чем их логика печальней. Живи, живи, и делайся другим, и, слабые дома сооружая, живи, по временам переезжая, и скупо дорожи недорогим. Череп, Оказывается, был крепок.

Он думал, Что дальше --. Он спасся от самоубийства Скверными папиросами. И это было искусство. А после, в дорожной пыли Его Чумаки сивоусые Как надо похоронили. Молитвы над ним не читались, Так, Забросали глиной Но на земле остались Иуды и Магдалины! А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост.

Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди. Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути.

Гордину Все это было. Все это нас палило. Все это лило, било, вздергивало и мотало, и отнимало силы, и волокло в могилу, и втаскивало на пьедесталы, а потом низвергало, а потом -- забывало, а потом вызывало на поиски разных истин, чтоб начисто заблудиться в жидких кустах амбиций, в дикой грязи простраций, ассоциаций, концепций и -- просто среди эмоций.

Но мы научились драться и научились греться у спрятавшегося солнца и до земли добираться без лоцманов, без лоций, но -- главное -- не повторяться. Нам нравятся складки жира на шее у нашей мамы, а также -- наша квартира, которая маловата для обитателей храма. Нам нравится шорох ситца и грохот протуберанца, и, в общем, планета наша, похожая на новобранца, потеющего на марше. Кривой забор из гнилой фанеры. За кривым забором лежат рядом юристы, торговцы, музыканты, революционеры.

Но сначала платили налоги, уважали пристава, и в этом мире, безвыходно материальном, толковали Талмуд, оставаясь идеалистами. А, возможно, верили слепо. Но учили детей, чтобы были терпимы и стали упорны. И не сеяли хлеба. Никогда не сеяли хлеба. Просто сами ложились в холодную землю, как зерна. А потом -- их землей засыпали, зажигали свечи, и в день Поминовения голодные старики высокими голосами, задыхаясь от голода, кричали об успокоении. И они обретали. В виде распада материи.

За кривым забором из гнилой фанеры, в четырех километрах от кольца трамвая. Звезды были на месте, когда они просыпались в курятнике на насесте и орали гортанно. Тишина умирала, как безмолвие храма с первым звуком хорала. Оратаи вставали и скотину в орала запрягали, зевая недовольно и сонно.

Петухи отправлялись за жемчужными зернами. Им не нравилось просо.

  • Песни переделки на Новый год детям
  • Песни-переделки на Новый 2019 год
  • Кузнецов, Сергей Борисович

Петухи зарывались в навозные кучи. Но зерно извлекали и об этом с насеста на рассвете кричали: Об удаче сообщаем собственными голосами. В этом сиплом хрипении за годами, за веками я вижу материю времени, открытую петухами.

Шекспир Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога.

И, значит, остались только иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность -- богам. Бренность -- удел быков Богово станет нам Сумерками богов. И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад Еще не раз нас распнут И скажут потом: И мы завоем от ран.

У каждого свой храм. И каждому свой гроб. Будь одинок, как перст!. Словно быкам -- хлыст, вечен богам крест. Камни, принимающие нашу поступь, 1 белые под солнцем, а ночью камни подобны крупным глазам рыбы, камни, перемалывающие нашу поступь,-- вечные жернова вечного хлеба. Камни, принимающие нашу поступь, словно черная вода -- серые камни, камни, украшающие шею самоубийцы, драгоценные камни, отшлифованные благоразумием.

Камни, на которых напишут: Камни, которыми однажды вымостят дорогу. Камни, из которых построят тюрьмы, или камни, которые останутся неподвижны, словно камни, не вызывающие ассоциаций. Так лежат на земле камни, простые камни, напоминающие затылки, простые камни,-- камни без эпитафий.

Через два года высохнут акации, упадут акции, поднимутся налоги. Через два года увеличится радиация. Через два года истреплются костюмы, перемелем истины, переменим моды. Через два года износятся юноши.

Через два года поломаю шею, поломаю руки, разобью морду. Через два года мы с тобой поженимся. Но лучше поклоняться данности с глубокими ее могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Лучше поклоняться данности с короткими ее дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами. Лучше поклонятся данности с убогими ее мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами хотя и не особо чистымиудерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице.

И тогда он произнес: Запоминать пейзажи за окнами в комнатах женщин, за окнами в квартирах родственников, за окнами в кабинетах сотрудников. Запоминать пейзажи за могилами единоверцев. Запоминать, как медленно опускается снег, когда нас призывают к любви. Запоминать небо, лежащее на мокром асфальте, когда напоминают о любви к ближнему.

Запоминать, как сползающие по стеклу мутные потоки дождя искажают пропорции зданий, когда нам объясняют, что мы должны делать. Запоминать, как над бесприютной землею простирает последние прямые руки крест. Лунной ночью запоминать длинную тень, отброшенную деревом или человеком.

Новогодние песни, песни про Новый год

Лунной ночью запоминать тяжелые речные волны, блестящие, словно складки поношенных брюк. А на рассвете запоминать белую дорогу, с которой сворачивают конвоиры, запоминать, как восходит солнце над чужими затылками конвоиров.

Ты счел бы все это, вероятно, лишним. Вероятно, сейчас ты испытываешь безразличие. Ибо не обращал свой взор к небу. Земля -- она была ему ближе. И он изучал в Сарагоссе право Человека и кровообращение Человека -- в Париже.

Он никогда не созерцал Бога ни в себе, ни в небе, ни на иконе, потому что не отрывал взгляда от человека и дороги. Потому что всю жизнь уходил от погони. Сын века -- он уходил от своего века, заворачиваясь в плащ от соглядатаев, голода и снега. Он, изучавший потребность и возможность человека, Человек, изучавший Человека для Человека. Он так и не обратил свой взор к небу, потому что в году, в Женеве, он сгорел между двумя полюсами века: В этом полузабытом сержантами тупике Вселенной со спартански жесткого эмпээсовского ложа я видел только одну планету: Голубые вологодские Саваофы, вздыхая, шарили по моим карманам.

Потом, уходя, презрительно матерились: Это были славные ночи на Савеловском вокзале, ночи, достойные голоса Гомера. Ночи, когда после длительных скитаний разнообразные мысли назначали встречу у длинной колонны Прямой Кишки на широкой площади Желудка. Но этой ночью другой займет мое место.

Сегодня ночью я не буду спать на Савеловском вокзале. Сегодня ночью я не буду угадывать собственную судьбу по угловатой планете. Этой ночью я не буду придумывать белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен До свиданья, Борис Абрамыч. Борис Абрамыч -- Слуцкий. Честняга-блондин расправляется с подлецом. Крестьянин смотрит на деревья и запирает хлев на последней странице книги со счастливым концом.

Упоминавшиеся созвездия капают в тишину, в закрытые окна, на смежающиеся ресницы. В первой главе деревья молча приникли к окну, и в уснувших больницах больные кричат, как птицы. Иногда романы заканчиваются днем. Ученый открывает окно, закономерность открыв, тот путешественник скрывается за холмом, остальные герои встречаются в обеденный перерыв.

Экономика стабилизируется, социолог отбрасывает сомнения. У элегантных баров блестят скромные машины. Каждая женщина может рассчитывать на мужчину. Блондины излагают разницу между добром и злом. Все деревья -- в полдень -- укрывают крестьянина тенью. Все самолеты благополучно возвращаются на аэродром.

Все капитаны отчетливо видят землю. У подлеца, естественно, ничего не вышло. Если в первой главе кто-то продолжает орать, то в тридцатой это, разумеется же, не слышно.

Сексуальная одержимость и социальный оптимизм, хорошие эпиграфы из вилланделей, сонетов, канцон, полудетективный сюжет, именуемый -- жизнь. Пришлите мне эту книгу со счастливым концом! О чем тогда я думаю один, зачем гляжу ей пристально вослед. На этот раз декабрь предвосхитил ее февральских оттепелей свет.

Какие предстоят нам холода. Но, обогреты давностями, мы не помним, как нисходят города на тягостные выдохи зимы. Безумные и злобные поля! Безумна и безмерна тишина.

То не покой, то темная земля об облике ином напоминает. Какой-то ужас в этой белизне. И вижу я, что жизнь идет как вызов бесславию, упавшему извне на эту неосознанную близость. Каких ты птиц себе изобретаешь, кому их даришь или продаешь, и в современных гнездах обитаешь, и современным голосом поешь? Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета? Покуда снег, как из небытия, кружит по незатейливым карнизам, рисуй о смерти, улица моя, а ты, о птица, вскрикивай о жизни.

Вот я иду, а где-то ты летишь, уже не слыша сетований наших, вот я живу, а где-то ты кричишь и крыльями взволнованными машешь. В моих глазах пошли круги, и я заснул. Проснулся я, и нет второй. Проснулся я, и нету ног, бежит на грудь слеза. Проснулся я, а я исчез, совсем исчез -- и вот в свою постель смотрю с небес: Проснулся я, а я -- в раю, при мне -- душа одна.

И я из тучки вниз смотрю, а там давно война. Глаголы, которые живут в подвалах, говорят -- в подвалах, рождаются -- в подвалах под несколькими этажами всеобщего оптимизма.

Каждое утро они идут на работу, раствор мешают и камни таскают, но, возводя город, возводят не город, а собственному одиночеству памятник воздвигают. И уходя, как уходят в чужую память, мерно ступая от слова к слову, всеми своими тремя временами глаголы однажды восходят на Голгофу. И небо над ними как птица над погостом, и, словно стоя перед запертой дверью, некто стучит, забивая гвозди в прошедшее, в настоящее, в будущее время. Никто не придет, и никто не снимет. Стук молотка вечным ритмом станет.

Земли гипербол лежит под ними, как небо метафор плывет над нами! Лети отсюда, белый мотылек. Я жизнь тебе оставил. Это почесть и знак того, что путь твой недалек. Еще я сам дохну тебе вослед. Несись быстрей над голыми садами. Будь осторожен там, над проводами. Что ж, я тебе препоручил не весть, а некую настойчивую грезу; должно быть, ты одно из тех существ, мелькавших на полях метемпсихоза. Смотри ж, не попади под колесо и птиц минуй движением обманным.

И нарисуй пред ней мое лицо в пустом кафе. И в воздухе туманном. Рутштейну Как вагоны раскачиваются, направо и налево, как кинолента рассвета раскручивается неторопливо, как пригородные трамваи возникают из-за деревьев в горизонтальном пейзаже предместия и залива,-- я все это видел, я посейчас все это вижу: Ты плыви, мой трамвай, ты кораблик, кораблик утлый, никогда да не будет с тобою кораблекрушенья.

Ты раскачивай фонарики угнетенья в бесконечное утро и короткие жизни, к озаренной патрицианскими светильниками метрополитена реальной улыбке человеческого автоматизма. Увози их маленьких, их неправедных, их справедливых. Пусть останутся краски лишь коричневая да голубая. Соскочить с трамвая и бежать к заливу, бежать к заливу, в горизонтальном пейзаже падая, утопая. В осенней полумгле сколь призрачно царит прозрачность сада, Где листья приближаются к земле великим тяготением распада.

О, как ты нем! Ужель твоя судьба в моей судьбе угадывает вызов, и гул плодов, покинувших тебя, как гул колоколов, тебе не близок? Даруй моим словам стволов круженье, истины круженье, где я бреду к изогнутым ветвям в паденье листьев, в сумрак вожделенья.

О, как дожить до будущей весны твоим стволам, душе моей печальной, когда плоды твои унесены, и только пустота твоя реальна. Пускай когда-нибудь меня влекут громадные вагоны. Мой дольний путь и твой высокий путь -- теперь они тождественно огромны. Храни в себе молчание рассвета, великий сад, роняющий года на горькую идиллию поэта. Как будто чей-то след, давно знакомый, ты видишь на снегу в стране сонливой, как будто под тобой не брег искомый, а прежняя земля любви крикливой.

Как будто я себя и всех забуду, и ты уже ушла, простилась даже, как будто ты ушла совсем отсюда, как будто умерла вдали от пляжа. Ты вдруг вошла навек в электропоезд, увидела на миг закат и крыши, а я еще стою в воде по пояс и дальний гром колес прекрасный слышу. Тебя здесь больше. Забвенья свет в страну тоски и боли слетает вновь на золотую тризну, прекрасный свет над незнакомой жизнью.

Все так же фонари во мгле белеют, все тот же теплоход в заливе стынет, кружится новый снег, и козы блеют, как будто эта жизнь тебя не минет. Тебя здесь больше нет, не будет боле, пора и мне из этих мест в дорогу. И нет тоски и боли, тебя здесь больше нет -- и слава Богу. Пусть подведут коня -- и ногу в стремя, все та же предо мной златая Стрельна, как будто вновь залив во мгле белеет, и вьется новый снег, и козы блеют.

Как будто бы зимой в деревне царской является мне тень любви напрасной, и жизнь опять бежит во мгле январской замерзшею волной на брег прекрасный. И мы опять играем временами в больших амфитеатрах одиночеств, и те же фонари горят над нами, как восклицательные знаки ночи. Живем прошедшим, словно настоящим, на будущее время не похожим, опять не спим и забываем спящих, и так же дело делаем все то.

Храни, о юмор, юношей веселых в сплошных круговоротах тьмы и света великими для славы и позора и добрыми -- для суетности века. И с высот Олимпийских, недоступных для галки, там, на склонах альпийских, где желтеют фиалки, -- хоть глаза ее зорки и простор не тревожит, -- видит птичка пригорки, но понять их не.

Между сосен на кручах птица с криком кружится и, замешкавшись в тучах, вновь в отчизну стремится. Помнят только вершины да цветущие маки, что на Монте-Кассино это были поляки. При полусвете фонарей, при полумраке озарений не узнавать учителей. Скажи, чего хотела бы еще? Кавказ Кончилось лето жаркое, Шхельда белым бела. Осень, дождями шаркая, в гости ко мне пришла. Снова туманы, вижу я, свесились с гор крутых, Осень — девчонка рыжая, ясная, словно. Что же ты смотришь пристально, толком я не пойму.

Мне, словно в зимней пристани, маяться одному, Тихие зори праздновать, молча встречать рассвет. Наши дороги разные, и перекрестков. Ты ведь такая умница, вытри с лица слезу. Горы снегами щурятся, вот и сидим внизу. Снова дожди тоскливые, а наверху метет. Песни, как версты длинные, парень один поет. Визбор Лампы настольной в ночи спасательный круг, Не хочется спать, потому что коснувшись подушки, Я в тысячный раз за него забивал этот крюк, И в тысячный раз карабин продевая сквозь ушко.

Так почему же мы с детства уверены в том, Что именно с нами это не может случиться? Им просыпаться потом От стука, которым беда в наши двери стучится.

Годами горами сужается дружеский круг, Но только какие у нас не мелькали бы мысли, Мы не должны выпускать из рук ледоруб, Иначе смерть друзей лишилась бы смысла Александр Кузнецов Ну вот и поминки за нашим столом… Послушай, не надо, давай о другом! Давай, если хочешь, красивый закат, Закат — то что надо, красивый закат. А как на работе? А правда, как горы стоят облака?

Действительно горы, как сказочный сон.